Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул

Впервые за три ночи Оконкво уснул. Среди ночи он вдруг проснулся, и мысли его вернулись к трем прошедшим дням, не вызывая, однако, в нем прежней тревоги. Теперь он даже удивлялся, что же, собственно, его беспокоило? Наверно, вот так же человек удивляется при ярком дневном свете, почему он так испугался привидевшегося ночью сна. Он потянулся и почесал бедро в том месте, куда во время сна его ужалил москит. Другой москит жужжал у правого уха. Он хлопнул по уху в надежде убить москита. И почему они всегда жалят именно в уши? Когда он был маленьким, мать рассказывала ему об этом сказку Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул. Но сказка была такой же глупой, как все женские сказки. В ней говорилось, как Москит предложил Уху выйти за него замуж, а Ухо в ответ покатилось со смеху: «Сколько ж ты думаешь еще прожить? — спросило оно, — Ведь ты и так на скелет похож». Москит улетел обиженный и потом каждый раз, встречаясь с Ухом, говорил: «Ну, вот видишь, я еще жив».

Оконкво повернулся на бок и снова заснул. Утром его разбудил стук в дверь.

— Кто там? — недовольно спросил он. Он знал, что это могла быть только Эквефи. Из трех его жен лишь Эквефи осмелилась бы постучать к нему в дверь.

— Эзинма Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул умирает, — послышался ее голос, и в этих словах была заключена вся трагедия, все несчастье ее жизни.

Оконкво вскочил с постели, отодвинул засов и ринулся в хижину Эквефи.

Эзинма, дрожа всем телом, лежала на циновке, а рядом ярко полыхал огонь, который ее мать поддерживала всю ночь.

— Это иба, — сказал Оконкво.

Не медля ни минуты он схватил мачете и отправился в лес, чтобы собрать листья, травы и кору деревьев, нужные для приготовления лекарства от иба.

Эквефи стояла на коленях возле больной девочки и то и дело щупала ее влажный пылающий лоб.

Эзинма была единственным ребенком Эквефи и самым дорогим для нее существом на Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул свете. Очень часто именно Эзинма решала, что ее мать должна приготовить на обед. Эквефи давала ей даже такое лакомство, как яйца, которые дети обычно получали редко, — считалось, что яйца пробуждают склонность к воровству. Как-то раз, когда Эзинма ела яйцо, в хижину неожиданно вошел Оконкво. Он был очень возмущен и поклялся отколотить Эквефи, если она еще раз посмеет дать девочке яйцо. Однако отказать в чем-то Эзинме было просто невозможно. После отцовского запрета она еще больше пристрастилась к яйцам, ей особенно нравилось то, что она ест их тайком. Мать всегда уводила ее при этом в заднюю Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул комнату и закрывала дверь.

Эзинма не называла свою мать «ннэ», как все дети. Она звала ее по имени — Эквефи, как это делал отец и другие взрослые. Отношения между Эквефи и Эзинмой были не просто отношениями между матерью и ребенком. Они скорее были похожи на дружбу людей, равных по возрасту, чему немало способствовали их маленькие тайны, вроде угощения в задней комнате.

Эквефи много перенесла в своей жизни. Она родила десятерых детей, и девять из них умерли в детстве, в большинстве случаев не достигнув и трех лет. Она хоронила одного ребенка за другим, и ее горе постепенно перешло в полное отчаяние и какую Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул-то мрачную покорность судьбе. Рождение детей должно приносить женщине высшую славу, а ей оно доставляло только телесные муки, не суля никаких радостей в будущем. Торжественное наречение имени на восьмой базарной неделе превращалось каждый раз в пустой обряд. Все растущее в ней чувство безнадежности нашло выражение в именах, которые она давала своим детям. Одно из них звучало, как страстный вопль: Онвумбико — «Смерть, умоляю тебя». Но смерть не вняла мольбе. Онвумбико умер, не прожив и пятнадцати месяцев. Потом родилась девочка Озоэмена — «Да не случится этого снова». Она умерла на одиннадцатом месяце. За нею умерли еще двое. Тогда Эквефи решила Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул бросить судьбе вызов и назвала следующего младенца Онвума — «Смерть, можешь взять». И смерть взяла.



Когда у Эквефи умер второй ребенок, Оконкво пошел к одному знахарю, который был также прорицателем при Оракуле Афа, и спросил его совета. Знахарь сказал ему, что ребенок Эквефи — огбание, одно из тех нечистых существ, которые после своей смерти опять вселяются в чрево матери, чтобы родиться снова.

— Когда твоя жена опять затяжелеет, пускай не спит в своей хижине, — сказал знахарь, — Пускай уйдет к родным. Только так она сможет избавиться от своего мучителя и нарушить этот зловещий круговорот рождения и смерти.

Эквефи сделала так, как ей велели. Как только она Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул затяжелела, она отправилась к своей старухе матери, в другую деревню. Там-то и родился третий ребенок, и там же на восьмой день был совершен обряд обрезания. В усадьбу Оконкво она вернулась только за три дня до наречения имени. Ребенка назвали Онвумбико.

Когда Онвумбико умер, его похоронили без обычных обрядов. Оконкво побывал у другого знахаря, который славился великими познаниями о детях огбание. Его звали Окагбуе Уянва. Высокий, лысый бородатый, он поражал всем своим видом. У него была светлая кожа и горящие глаза, в которых мелькал красный огонек. Он всегда скрежетал зубами, слушая тех, кто приходил к нему Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул за советом. Знахарь задал Оконкво несколько вопросов об умершем ребенке. Вокруг толпились соседи и родственники, пришедшие на похороны.

— В какой базарный день он родился? — спросил он.

— В день ойе, — отвечал Оконкво.

— А умер сегодня утром?

— Да, — ответил Оконкво. И тут только сообразил, что ребенок умер в тот же самый базарный день, в какой родился. Соседи и родственники тоже отметили это совпадение и говорили между собой о том, что все это, конечно, неспроста.

— Где ты спишь со своей женой, у себя в оби или в ее хижине? — спросил знахарь.

— В ее хижине.

Впредь зови ее к себе в оби.

Потом знахарь приказал Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул не устраивать умершему ребенку обычных похорон. Он достал острую бритву, хранившуюся в мешке из козьей шкуры, и изуродовал мертвое тельце, а затем за ножку поволок его в Нечистый лес. После такого обращения огбание должен был бы хорошенько подумать, стоит ли опять возвращаться, — если, конечно, это не был один из тех упрямцев, которые готовы явиться обратно даже со следами увечий: без пальца или же с темным шрамом на коже, оставленным бритвой знахаря.

К тому времени, как умер Онвумбико, Эквефи совсем ожесточилась. У первой жены ее мужа было уже трое сыновей, здоровых и сильных как на подбор. Когда она родила Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул третьего сына, Оконкво, согласно обычаю, подарил ей козу. Эквефи отнюдь не питала к ней неприязни, но ей было так тяжело на душе из-за своего собственного чи, что она просто не могла радоваться чужим удачам. И потому в день, когда мать Нвойе праздновала с музыкой и угощением рождение своих трех сыновей и все гости веселились, одна только Эквефи была мрачна. Мать Нвойе восприняла это как признак недоброжелательства, столь обычного среди жен. Откуда ей было знать, что горечь, скопившаяся в сердце Эквефи, не изливалась на других, а терзала ее самое; что она гневалась не на чужое счастье, а на своего злого чи Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул, который сделал ее несчастной.

Но вот наконец у нее родилась Эзинма, и хотя она была болезненна, ей, казалось, суждено было жить. Сначала Эквефи отнеслась к ее рождению, как обычно, — со спокойной безнадежностью. Но девочка дожила до четырех лет, до пяти, до шести… И к Эквефи вернулось чувство материнской любви, а вместе с ним и тревога. Она решила вырастить ребенка и посвятила этому всю себя. Наградой ей служили те немногие дни, когда Эзинма бывала здорова и резвилась, как молодое пальмовое вино. В такое время казалось, что ничто больше ей не грозит. Но вдруг совершенно неожиданно ей снова становилось хуже Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул. Все знали, что она огбание. Им свойственны такие неожиданные переходы от болезни к здоровью.

Тем не менее она прожила уже так долго, что, по всей вероятности, решила остаться в этом мире навсегда. Случалось, что некоторые огбание уставали от зловещего кругооборота жизни и смерти или проникались жалостью к своим матерям и оставались жить. Эквефи в глубине души верила, что Эзинма родилась, чтобы жить. Она верила, потому что только эта вера придавала ее жизни какой-то смысл. Ее вера еще больше окрепла, когда около года тому назад знахарь выкопал Эзинмин ийи-ува. Теперь все поняли, что она будет жить, ведь Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул ее связь с миром огбание была окончательно порвана. Эквефи несколько успокоилась. Но она так сильно тревожилась за дочь, что полностью избавиться от своих страхов не могла. И хотя она верила, что выкопанный ийи-ува был настоящий, она не могла позабыть и того, что некоторые действительно нечистые дети нарочно вводят людей в заблуждение, и те выкапывают поддельные ийи-ува.

Однако Эзинмин ийи-ува выглядел настоящим. Это был гладкий камушек, завернутый в грязную тряпку. И выкопал его не кто иной, как Окагбуе, славившийся своими познаниями в этой области. Сначала Эзинма ему не хотела помочь. Но этого и следовало ожидать. Никто Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул из огбание не станет так просто открывать свои тайны, большинство их никогда и не открывало, — они умирали слишком маленькими, прежде чем могли отвечать на вопросы.

— Где ты закопала свой ийи-ува? — спросил Окагбуе Эзинму. Ей было тогда девять лет, и она только что оправилась после тяжелой болезни.

— А что такое ийи-ува? — спросила она в ответ.

— Ты прекрасно знаешь. Ты закопала его где-то в землю, чтобы после смерти вернуться и снова мучить свою мать.

Эзинма посмотрела на мать, глаза которой с печалью и мольбой устремлены были на нее.

— Ну, отвечай же, — громовым голосом приказал Оконкво, стоявший рядом. Вся семья и Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул многие соседи находились тут же.

— Оставь! Я сам с ней поговорю, — спокойно и властно сказал знахарь, обращаясь к Оконкво. Он опять повернулся к Эзинме.

— Где ты закопала свой ийи-ува?

— Там, где закапывают детей, — ответила девочка, и в толпе безмолвных зрителей послышался невнятный говор.

— Пойдем со мной, ты мне покажешь место, — приказал знахарь.

Эзинма пошла вперед, за ней по пятам следовал Окагбуе, затем шли Оконкво и Эквефи, а за ними уже все остальные. Дойдя до большой дороги, Эзинма повернула налево, в сторону реки.

— Но ведь ты сказала, что это там, где закапывают детей, — заметил знахарь.

— Нет, — сказала Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул Эзинма, решительно шагая, словно в сознании всей важности происходящего. Она то пускалась бежать, то неожиданно останавливалась. Толпа в молчании следовала за ней. Женщины и дети, возвращавшиеся с реки с полными кувшинами на головах, недоумевали, что такое случилось, но при виде Окагбуе, сразу догадывались, что тут дело касается огбание. Кроме того, все они хорошо знали Эквефи и ее дочь.

Дойдя до большого дерева удала, Эзинма повернула налево, в лес; толпа последовала за нею. Маленькой Эзинме было легче пробираться между деревьями и лианами, чем ее спутникам. Лес наполнился шорохом опавшей листвы под ногами людей, треском ломающегося хвороста и шелестом раздвигаемых веток Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул. Эзинма углублялась все дальше в лес, за ней шли все остальные. Вдруг она повернулась и пошла обратно, к дороге. Все остановились, чтобы ее пропустить, и потом гуськом двинулись за нею.

— Если ты попусту завела нас в такую даль, я тебе всыплю как следует, — пригрозил Оконкво.

— Говорю тебе, не трогай ее. Я знаю, как с ними обращаться, — сказал Окагбуе.

Эзинма возвратилась к дороге, посмотрела налево и направо и повернула направо. Вскоре они снова оказались дома.

— Где ты закопала свой ийи-ува? — спросил Окагбуе, когда Эзинма остановилась наконец у отцовского оби. Окагбуе не изменил голоса. Он говорил все так же спокойно и Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул властно.

— Вон там, возле апельсинового дерева, — сказала Эзинма.

— Почему же ты, нечистая дочь Акалоголи, не сказала об этом сразу? — взревел Оконкво.

Знахарь не обращал на него внимания.

— Покажи мне точное место, — спокойно сказал он Эзинме.

— Вот здесь, — сказала она, когда они подошли к дереву.

— Покажи пальцем! — сказал Окагбуе.

— Вот здесь, — сказала она, ткнув пальцем в землю. Оконкво стоял рядом, и ворчание его напоминало раскаты грома в период дождей.

— Принесите мне мотыгу, — приказал Окагбуе.

Когда Эквефи принесла мотыгу, он уже снял с себя мешок из козьей шкуры и свои одежды, так что на нем осталась только повязка — длинная и узкая полоса ткани Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул, обернутая вокруг пояса и пропущенная между ног. Он сразу принялся копать там, где указала Эзинма. Все сидели вокруг, наблюдая, как яма становится все глубже и глубже. Верхний темный слой земли вскоре сменился ярко-красной глиной, которой женщины мажут стены и пол своих хижин. Окагбуе копал молча, без передышки, спина его блестела от пота. Оконкво стоял у края ямы. Он предложил Окагбуе выйти из ямы и передохнуть немного, а тем временем он, Оконкво, покопает. Но Окагбуе ответил, что еще не устал.

Эквефи ушла к себе в хижину варить ямс. На этот раз муж выдал ей больше ямса, чем Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул обычно, — надо было угостить знахаря. Эзинма пошла вместе с нею помочь чистить овощи.

— Слишком много зелени, — сказала она.

— Разве ты не видишь, что горшок полон ямса? — ответила Эквефи. — И потом ты ведь знаешь, что зелени всегда становится меньше после варки.

— Знаю, — сказала Эзинма, — из-за этого Змея-ящерица и убила свою мать.

— Вот именно, — сказала Эквефи.

— Она дала своей матери, — продолжала Эзинма, — семь корзин с овощами, чтобы та их сварила, а их после варки оказалось только три. Тогда она убила ее.

— Только сказка на этом не кончается.

— О, теперь я вспомнила! — воскликнула Эзинма. — Она принесла еще семь корзин и сама сварила Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул щи. И опять их оказалось только три корзины. Тогда она убила себя.

А Окагбуе и Оконкво все копали и копали, отыскивая ийи-ува Эзинмы. Соседи в ожидании сидели вокруг. Яма стала теперь такой глубокой, что уже не видно было того, кто копал. Только куча красной глины становилась все выше и выше. Нвойе, сын Оконкво, стоял у самого края ямы, боясь что-нибудь упустить. Окагбуе опять взял мотыгу у Оконкво. Он работал, как всегда, молча. Соседи и жены Оконкво разговаривали между собой. Детям тоже наскучило ждать, и они затеяли игры.

Вдруг Окагбуе с ловкостью леопарда выскочил из ямы.

— Он уже Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул близко! — сказал он. — Я его чувствую.

Все мгновенно пришли в волнение; те, кто сидел, повскакивали на ноги.

— Позови свою жену и дочь, — сказал знахарь Оконкво. Но Эквефи и Эзинма, услышав шум, сами выбежали из хижины посмотреть, что случилось.

Окагбуе опять спрыгнул в яму, которую теперь плотной стеной обступили зрители. Он еще несколько раз ударил мотыгой, и вдруг она стукнулась в ийи-ува. Знахарь осторожно подцепил его мотыгой и выбросил на поверхность. Женщины в испуге шарахнулись в стороны. Но они вскоре опять подошли, и все зрители, теперь уже с почтительного расстояния, разглядывали узелок. Окагбуе вылез из ямы и, ни Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул на кого не глядя, молча подошел к своему мешку из козьей шкуры, достал оттуда два листка и стал их жевать. Проглотив и он взял левой рукой узелок и медленно развязал его. Из него выпал гладкий блестящий камушек. Окагбуе поднял его.

— Это твой? — спросил он Эзинму.

— Да, — ответила она. Все женщины радостно вскрикнули, — наконец-то несчастия Эквефи кончились.

Все это случилось больше года тому назад, и с тех пор девочка ни разу не болела. И вот этой ночью Эзинму вдруг стало лихорадить. Эквефи перенесла ее поближе к очагу, постелила ей на полу циновку и развела огонь. Но девочке Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул становилось все хуже и хуже. Эквефи стояла около нее на коленях, щупала ее влажный пылающий лоб и молилась, молилась. Хотя жены ее мужа говорили, что это всего-навсего иба, она не слушала их.

Оконкво вернулся из леса, неся па левом плече ворох трав и листьев, корней и коры лекарственных растений. Он вошел в хижину Эквефи, снял свою ношу и сел.

— Принеси горшок, — сказал он, — и оставь ребенка в покое.

Эквефи пошла за горшком, а Оконкво тем временем отобрал нужное количество целебных растений и нарезал их. Затем положил все это в горшок, а Эквефи налила туда воды.

— Достаточно? — спросила она, налив Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул горшок до половины.

— Еще немного… я сказал немного. Ты что, оглохла? — рявкнул Окопкво.

Эквефи поставила горшок на огонь, а Оконкво, захватив мачете, собрался к себе.

— Внимательно следи за горшком, — сказал он, уходя, — смотри, чтобы снадобье не переварилось, а то всю силу утратит.

Он ушел к себе в хижину, а Эквефи стала так усердно хлопотать над горшком со снадобьем, словно это был сам больной ребенок. То и дело она переводила взгляд с Эзинмы на кипящий горшок и опять на Эзинму.

Когда Оконкво решил, что снадобье варится достаточно долго, он вернулся и, заглянув в горшок, объявил, что оно готово.

— Принеси мне Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул низенькую скамейку и толстую циновку, — приказал он.

Затем снял горшок с огня и поставил его перед скамейкой. На эту скамейку вплотную к горшку, от которого подымался пар, он положил Эзинму и накрыл; толстой циновкой. Эзинма металась, пытаясь вырваться из-под циновки, прочь от удушающего пара, ее крепко держали. Она принялась громко плакать. Когда циновку наконец сняли, девочка была вся мокрая от пота. Эквефи обтерла ее чистой тряпкой, переложила на сухую циновку, и она вскоре уснула.


documentafdwrbd.html
documentafdwyll.html
documentafdxfvt.html
documentafdxngb.html
documentafdxuqj.html
Документ Глава девятая. Впервые за три ночи Оконкво уснул